?

Log in

Владимир Токмаков. Настоящее длится девять секунд (22) - Великая Сибирская Литература

Dec. 16th, 2005

08:17 pm - Владимир Токмаков. Настоящее длится девять секунд (22)

Previous Entry Share Next Entry

ПЕРВЫЙ БЛОК АДА

…ТЕРРИТОРИЯ МЕЖДУ БОМЖАМИ в городе поделена четко, как на фронте. И за нарушение границы — если не смерть, то мордобой, как пить дать. Каждый день здесь идет невидимая социальная война за выживание, в которой есть один негласный закон — пленных не брать. Раньше человек был винтиком государственной машины, и оно, государство, заботилось о сохранности всех составляющих своего механизма. Теперь твои проблемы никому не нужны — решай их сам и выживай, как хочешь.
Дед Егор был моим первым учителем и проводником по городским кругам ада. Не помню, возле каких мусорных баков мы с ним пересеклись, сбросились на бутылек «Тройного» одеколона (цена — десятка). Решили: вместе выживать легче.
Дед Егор приехал в Букаранск из деревни Потеряевки, есть такая в нашем регионе. Сорок один год проработал водителем в колхозе «Заветы Ильича», потом колхоз развалился, началась черная полоса. Деду тогда было 57, на новую работу его по возрасту не брали, запил, продал дом и... оказался на обочине.
— Прошлую зиму жил у цыган в Яме, — рассказывает он, — они наркотой торгуют, денег — куры не ебут. Нас там таких по два человека на семью. По хозяйству помогал, за свиньями и лошадьми ухаживал, дерьмо вычищал, а потом стали они меня кормить одной капустой квашеной, и я ушел.
На территории деда Егора несколько магазинов и целый ряд комков: рано утром мы убираем вокруг них мусор, подметаем, наводим порядок. Хозяева магазинов и комков нам за это платят: в общем-то гроши, но на одеколон и какую-никакую жрачку хватает. Потом я иду собирать пустые бутылки, а он садится на землю просить милостыню. Так и живем вместе почти месяц.
— А дети-то у тебя, дед, есть? — спрашиваю, когда мы поздно вечером устраиваемся на ночлег прямо на газоне: лето, тепло, мягко, только комары по ночам кусают, гады.
— В Находке дочь живет. Только зачем я ей такой? — дед Егор глубоко вздохнул и задумался о чем-то своем. Было уже достаточно темно, и мне показалось, что он беззвучно плакал.
Через какое-то время мы с ним крепко поругались. Я увидел как он втихушку на собранную милостыню, покупает себе беляш. Дело копеечное, но у нас уговор — все делить пополам. Слово за слово, он кинулся было на меня с кулаками, но я ведь моложе и покрепче: ударом в пятак свалил его на землю, пару раз пнул хорошенько под дых, развернулся и пошел прочь. Метров через пятьдесят оглянулся — дед Егор сидел на заднице, размазывал кровь под носом, и махал мне рукой: то ли подзывал к себе, то ли прощался. Возвращаться я не стал, хватит. У меня была своя дорога.

Жизнь проходит, и не думайте, что она проходит НЕСЛЫШНО. Когда жизнь проносится мимо вас, она грохочет, как локомотив. Его не остановить. Он битком набит счастливыми пассажирами. И только одно место так и осталось свободным. Это место, между прочим, было забронировано для тебя.
Спал я где придется. Летом делал себе лежбище под кустом в парке труда и отдыха имени Кирова, зимой — в теплотрассах, в подвалах и на чердаках. По заданию краеведческого музея, я мог бы за пять минут составить самую точную карту расположения мусорных баков и помоек в городе Букаранске. Иногда, насобирав чебурашек и сдав эту пушнину на окраине за полцены, я покупал себе несколько бомж-пакетов (недорогой вермишелевый супчик в пакете) и варил на костерке, где-нибудь в укромном месте, баланду. Где-то там я встретил третье тысячелетие. На самом дне, на такой глубине, откуда, похоже, уже не всплывают.
Даже трупы.

ЛЮДИ НА СВАЛКЕ
[ВТОРОЙ БЛОК АДА]

…НИЩИЕ ДЕЛЯТСЯ на помоечников (постоянно живут на свалках), на собирателей бутылок (бутылочников), на попрошаек (юродивых), на бичей-бродяг (перекати-поле) и на бомжей-побирушек (опущенные, конченые, доходяги, клянчащие деньги возле общественных туалетов).
Любимый моими родителями пролетарский писатель Максим Горький в своих произведениях романтизировал, не жалея слов и эмоций, босяков-голодранцев. Но, увы, основатель соцреализма, как самого правдивого искусства, на самом деле был «великим сказочником» (как говорит современная молодежь — «гонщиком серебряной мечты»). Ни его цыгане, ни его босяки в реальной жизни никогда не были героями-бунтарями. Дерьмо и помойки во все эпохи пахнут одинаково. Произведения Горького для меня теперь — тоже.

…СНАЧАЛА МЫ КУПИЛИ в знакомой точке полтора литра неразбавленного технического спирта, затем в комке кильку в томате, хлеб и китайскую лапшу быстрого приготовления.
В этом районе города я оказался по случайному стечению обстоятельств: я еще не опустился окончательно и мой новый знакомый был не совсем обычный бомж. Он, так сказать, нищий по убеждению: местный Диоген, бродячий философ, с которым мы столкнулись у пункта приема стеклотары. Это он предложил слить наши финансовые потоки в единое русло. Меня это более чем устраивало: стояла промозглая сырая осень; моя первая бомжарская осень; никакая она не золотая, а ржавая, поношенная и всеми нелюбимая, как злобная старая дева-училка. На улице — собачий холод, теплотрассники чужих под землю не пускают, каждую ночь нужно было сделать все, чтобы к утру не околеть. Эту ночь мы решили пересидеть у родного брата моего нового знакомого. «Только имей в виду, — сразу честно предупредил меня Диоген, — он немного того, не в себе. Но ты не обращай внимания, внешне хорохорится, а так смирный… Выпьет свои двести пятьдесят паленки, и спать. Правда, перед сном обязательно свои дебильные стихи читать будет. Но тут ничего не поделаешь, послушаем — это и есть плата за ночлег…»
На площадке нас встретила железная дверь с зарешеченным окошечком. После долгих звонков, пинков и криков в нем показалось опухшее и небритое, с безумно блестящими глазами лицо.
— А, братишка, зачем пожаловал? — насторожилось лицо.
— Ночь надо пересидеть, Сереж…
— А бухло купил?
— Вот! — Диоген с гордостью продемонстрировал пластиковую полторашку, доверху заполненную спиртом.
—Тогда проходите…
Сергей ведет нас в квартиру. Длинный коридор. Дверь. Прихожая, которая спокойно могла бы стать маленькой квартирной картинной галереей. Голые стены, совершенно пустые комнаты, мимо которых мы проходим. В одной на полу валяется старый матрас, в центре другой зачем-то стоит эмалированный таз с грязной водой.
Проходим в просторный зал. На старом табурете стоит советский цветной телевизор, вместо изображения — бесконечное мельтешение белых мушек. «А я его как радио слушаю, звук есть, да и ладно, — говорит Сергей, кивая на телек, — чтобы совсем от жизни не отстать… Для меня, как для поэта, это важно…» Диван с драной засаленной обивкой, с торчащими грыжами пружин. Лоскутное одеяло, видимо, прямиком с помойки. На полу перед диваном стоит большая кастрюля. Заглядываю в нее — она на треть заполнена толченой картошкой «Это я себе сразу на несколько дней обед, завтрак и ужин готовлю», — машет он рукой на кастрюлю.
На стенах колышутся от сквозняка отошедшие обои. В дальнем углу стоит телефон. «Не, он не работает, давно уже отключили, суки, — злится хозяин и кивает Диогену: — Ну, давай, давай, банкуй, не тяни резину…»
Две железные кружки и граненый стакан с отколотым краем. Похоже, посуды больше вообще нет. Открываем кильку, лапшу завариваем в кружке.
Спирт водой никто не бавит — из-за химической реакции он станет теплым, пить будет противно. Лучше — запивать. Глоток, и пока не почувствовал ожога — сразу холодной водой. Ка-а-айф… Соль-глоток-лимон, всплыла картинка из прошлой жизни: почти как текилу пьем, хмыкаю я. Килька в томате, черный хлеб, толченый картофан… Будем жить, блин…
Когда-то Сергей работал коммерческим директором цементного завода в Букаранске. Закончил томский политех, потом — питерскую академию экономики и права. Завод процветал, заказы сыпались со всех сторон. У него была семья: жена и трехлетний сын. Четырехкомнатная квартира, дача, «жигуленок». Мебель из самых дорогих салонов. Друзья, счет в банке… Банкеты, встречи, командировки, обмыв удачных сделок. А потом пришли не очень удачные времена: дефолт, инфляция. Можно было бы выплыть, но оказалось, что он уже разучился плавать — не может работать в необходимом ритме без ударной дозы. Начались конфликты с начальством и заказчиками, проблемы со здоровьем. Он, психанув, ушел с завода, новую приличную работу найти не смог. Тогда же первый раз избил жену: она в бешенстве крикнула ему, что давно уже спит с другим и ребенок, кстати, тоже не от него.
Жена с сыном уехала к родителям в Новосибирск и подала на развод. Машину, дачу и мебель они продали сразу: он свою часть уже давно пропил и проел. Сейчас ожидал результатов размена. А пока жил тем, что сдавал пустующие комнату приезжающим торговать на рынке кавказцам.
Пил он без закуски. После третьей дозы достал из картонной коробки затрепанную общую тетрадь и начал читать стихи (предсказания Диогена начали сбываться). Стихи были совершенно безумные. Мне запомнился какой-то белый дракон, который охотился на рубиновых воробьев за чугунной живой изгородью, видимо, выстроенной алкоголем в его мозгу. В этом месте я попытался выйти на балкон проветриться, но споткнулся о голову белого дракона, которую тот высунул из-под дивана; я, как тот бутерброд, упал маслом вниз на холодный пол — и моментально отключился.
Мы прожили у Сереги-поэта почти двое суток, пока не кончился спирт: приходили в себя, накатывали и вновь отключались кто где, не в состоянии даже дойти до туалета поссать… А потом он нас выгнал, затеяв напоследок драку и выкрикивая, что мы завшивевшие бомжи и он сдаст нас на опыты знакомым ветеринарам.

…ВОТ ОНО, НАСТОЯЩЕЕ «СЕРДЦЕ ТЬМЫ», святая святых всех бомжей, городская свалка-кормилица, которую в газетах стыдливо называют «полигон бытовых отходов».
Издалека помойка напоминала полностью разрушенный бомбежкой город: дымящиеся развалы, огонь, вырывающийся будто бы из-под земли; воронье, мухи, собаки, люди, все вперемешку копошатся в мусоре. А над всем этим на длинном флагштоке развевается найденный на свалке и поднятый бомжами российский триколор — добро пожаловать в республику нищих.
…Я поспел как раз к обеду. Только-только подвезли несколько ящиков с фруктами (подгнившие, с одного из рынков города), и аборигены запускали руки в месиво из груш, персиков, слив, винограда. Я был здесь новеньким — и на меня поглядывали с неудовольствием, как на еще одного конкурента. Однако я вел себя мирно и в то же время уверенно: в первые ряды не лез, но и в последние загонять себя не позволял, и вроде как меня приняли.

КОПЧЕНЫЙ КОНТРОЛИРУЕТ городские помойки давно. С ним по свалкам таскаются его жена-полуцыганка и сын, здоровенный стриженный налысо детина с явными признаками умственной отсталости. Говорят, у Копченого в городе есть квартира, но большую часть сознательной жизни он провел, лазая по помойкам. Копченый — местный «барон», на него работают десятки помоечникорв и бутылочников. Он бдительно следит за своей территорией, договаривается с кем надо о приеме цветмета и пустой тары, разрешает конфликты между бомжами. Все находки несут ему, если вещь стоящая, он переправляет ее покупателям. Со своими рабами расплачивается в основном паленой водкой, деньги же складывает в кубышку. О его несметных сокровищах на свалке ходят легенды.
КОПЧЕНЫЙ КОНТРОЛИРУЕТ городские помойки давно. С ним по свалкам таскаются его жена-полуцыганка и сын, здоровенный стриженный налысо детина с явными признаками умственной отсталости. Говорят, у Копченого в городе есть квартира, но большую часть сознательной жизни он провел, лазая по помойкам. Копченый — местный «барон», на него работают десятки помоечникорв и бутылочников. Он бдительно следит за своей территорией, договаривается с кем надо о приеме цветмета и пустой тары, разрешает конфликты между бомжами. Все находки несут ему, если вещь стоящая, он переправляет ее покупателям. Со своими рабами расплачивается в основном паленой водкой, деньги же складывает в кубышку. О его несметных сокровищах на свалке ходят легенды.
Копченый сидит в зарослях двухметровой полыни, как Наполеон, на огромном дырявом барабане, курит и озирает поле битвы, где борются за выживание десятки бомжей.. На нем приличные джинсы, белая футболка с портретом Ельцина и надписью: «Голосуй, а то проиграешь!», короткая кожаная куртка, бейсболка «Рэд булз» и китайские кеды. Рано или поздно Копченого и все его семейство найдут под грудой мусора с перерезанным горлом или проломленным арматуриной черепом…
Но это в будущем, а пока он процветает, и на лето я перебираюсь в его колонию: честно работаю на него, отдаю все, что нахожу более или менее ценного. Дело в том, что сегодня в стране появилось не только «царство нищих», но и «царство богатых». Эти люди могут себе позволить выбросить вещь не потому, что она износилась, а потому, что вышла из моды. А продукты — только потому, что не нашлось места в переполненном холодильнике. Помоечники находят на свалках работающую аппаратуру, золотые вещи, деньги, документы, оружие, выброшенное случайно или когда кто-то заметал следы. Часто находят в мусоре трупики новорожденных младенцев — жертв криминального аборта или задушенных, с перерезанным горлом — убитых малолетними мамашами-наркошами, не способными прокормить собственного ребенка.

ПОДЪЕХАЛ СТАРЕНЬКИЙ красный «жигуленок». Из зарослей травы к нему быстрым шагом идет невысокий лохматый мужичок, в руках — железная палка с заостренным крюком на конце для разгребания мусора. Зовут его Вовка, он один из коренных обитателей «полигона бытовых отходов».
— Туман, менты! — не то в шутку, не то всерьез кричит существо неопределенного пола и возраста, и на вышедших из машины мужичков, вздыбив шерсть, бешено лает огромный пес с мордой волкодава. У пса наполовину отсутствует левая задняя лапа, что придает ему еще более устрашающий вид.
Это за опарышами приехали постоянные покупатели — городские рыбаки. Личинок разводят здесь целыми плантациями. «Тоже бизнес», — отмечаю я про себя.
— Фу, Туман, фу, — говорит охранник царства нищих, и пес успокаивается.
— Пятьдесят рублей — майонезная банка! Почти задаром — где вы еще таких жирных найдете? — торгуется Вовка с рыбаками, те покупают личинок и уезжают.
Вовке тридцать лет, хотя выглядит он на все сорок пять. Он здесь третий год, а раньше работал на вагоноремонтном заводе. На помойку попал из-за нее, родимой, сорокаградусной. Сейчас ни о чем не жалеет: на бутылку паленки он на помойке заработает, а закуски кругом завались. Зато никаких тебе проблем в жизни, с утра выпил — день свободный. «Помойка — она ведь затягивает, как наркотик», — говорит жизнерадостно Вовка.
— Эй, новенький, ходи сюда, — махнул мне рукой Копченый. — Вот он, — Копченый ткнул Пальцем в Вовку, — расскажет тебе о наших правилах.
Вовкина «фазенда» — сколоченная из досок конура, обтянутая снаружи пленкой, а изнутри обитая одеялами и войлоком. Мебель, посуда, одежда — все с помойки. Такие сарайки разбросаны по всему периметру свалки, некоторые живут семьями: и теплее, и веселее. Недавно, рассказывает Вовка, на помойке принялась рожать одна бомжиха. Рабочие свалки по рации вызвали «скорую» из города». Новорожденного мальчика определили в детприемник, а бомжиха через несколько дней, проведенных в больнице, вернулась на свалку.
Вовка — читатель. Читает по слогам, надев очки с треснувшими стеклами, и только крупные буквы. Его сарайка завалена пачками толстых журналов, когда-то бережно хранимых старой интеллигенцией, а теперь выброшенных их потомками за ненадобностью на помойку: «Новый мир», «Знамя», «Октябрь», «Москва», «Иностранная литература», «Дружба народов»… «Правильно, — усмехнулся я, — и дружбу народов — тоже на свалку».
Закуривая едко чадящую папироску, Вовка продолжает рассказывать свою историю. Семьи у него нет, кроме белой домашней крысы Лариски: кто-то выбросил ее в мусоропровод, вместе с отходами привезли на свалку, а он вырвал ее, полуживую, буквально из зубов местных бродячих псов. «Крыса такая же ободранная, но живучая, как я», — говорит, хихикая, Вовка. Крыске Лариске достается вся нерастраченная Вовкина любовь и нежность: так заботятся только о малых детях. Он разговаривает с крысой, делится своими радостями и горестями, поверяет личные и чужие тайны. Если много выпьет — плачет над ее горемычной судьбой: «Если я, не дай бог, помру, куда ей, бедной, деваться-то?!."
Кроме продажи опарышей, Вовка зарабатывает на жизнь, сдавая бутылки и цветмет приезжающим на свалку коммерсантам, которых приглашает сюда за свою долю барышей все тот же Копченый.
— Не, на завод я не вернусь, — лыбится Вовка, показывая свои железные окислившиеся коронки. — Пускай паровоз работает — он дурной.
Пока мы треплемся с Вовкой, какой-то бомж принимается обжигать на костре многожильный почти километровый кабель. Другой плющит пивные банки — тоже, блин, цветмет, пищевой алюминий. На шее у всех здешних кладоискателей болтаются на веревочке, как талисманы, круглые магниты. С их помощью «металлисты» определяют, цветмет попался или железо. Здесь помнят историю, как один радиолюбитель (они тоже, бывает, таскаются по помойкам) увидел в руках бомжа уникальное устройство, предназначенное для глушения спутниковых сигналов. Электронщику оно встречалось только на фото в специализированных журналах, а бомжик выуживал из него на цветмет медную проволоку.
— Могу дать еще один дельный совет, — говорит Вовка и переходит почти на шепот. — Вон, видишь на горке дом с трубой?
Я посмотрел, куда он кивнул головой. Там стояла какая-то большая сарайка без окон с высокой металлической трубой, выкрашенной в черный цвет, из которой валил густой и вонючий дым. Рядом с сарайкой валялась огромная куча старых покрышек.
—Это звериный крематорий, — продолжает шептать мне Вовка. — Пятидесятиметровая яма с железным люком; из ямы выведена труба. Сюда привозят сжигать трупы животных со всего города: собак, кошек, кроликов, поросят… людей, — Вовка замолкает, оглядывается по сторонам. — Деловые, братва, иногда менты, по ночам… Кидают тело в яму, сверху заваливают покрышками, заливают соляркой, поджигают — через полчаса там такой огонь полыхает, что от трупа остается только горсточка пепла… Как говорится, все концы в огонь.
—В крематории работает семья Наливного, — шепчет мне в ухо Вовка, обдавая волной перегара. — Они как бы муж и жена — тоже бомжи. Братва их здорово запугала, мол, если проговоритесь — самих заживо сожжем, и никто искать не станет… Так они теперь, прикинь, за территорию крематория даже выходить боятся. Поэтому здешнее правило номер один: обходи стороной дом с трубой — сам чуешь, что там жареным пахнет?..