?

Log in

Владимир Токмаков. Настоящее длится девять секунд (23) - Великая Сибирская Литература

Dec. 19th, 2005

12:07 pm - Владимир Токмаков. Настоящее длится девять секунд (23)

Previous Entry Share Next Entry

ИСТОРИИ, РАССКАЗАННЫЕ КОПЧЕНЫМ
[Современный помоечный фольклор]


ПОМИРАЛА КАК-ТО одна дряхлая столетняя старуха. Из семейства она была приличного, некогда богатейшего купеческого рода. Родные за ней ухаживали с достоинством и уважением. В общем, померла старушка, похоронили ее, вещи какие раздали, какие за ненужностью выбросили на свалку. В том числе и старый, провонявший матрас, на котором старушка и преставилась. А через день нашли среди ее бумаг неофициальное завещание, где говорилось, что фамильные драгоценности, которые старушка зашила в свой матрас, она завещает своим родным и близким.
Бросились на свалку. Всю ее облазили, наконец нашли матрац. А он уже весь выпотрошен. Одно колечко зацепилось. С бриллиантиком. Антикварное. Миллиона на полтора потянуло.
— А куда остальные ценности девались? — спрашиваю.
— А кто ж его знает? — хитро отвечает Копченый. — Помойка умеет хранить свои тайны. — И хихикает.

Слышал я от него и еще одну историю: о помоечных Ромео и Джульетте. Семья эта года три-четыре безвылазно жила на городской помойке — оба конченые бомжи и алкаши. Пили, ругались, дрались.
— Но было у них и некое чувство, которое можно назвать любовью, что ли, — чешет грязный затылок Копченый. — Ромео заступался за нее во время внутрипомоечных разборок (она постоянно, сука рваная, воровала вещи у соседей по свалке), и были они неразлучны. Жили в землянке, вырытой в овраге, вон там, недалеко от помойки. Здесь их зимой и нашли; несколько дней стоял лютый мороз и они превратились в две промерзших насквозь ледышки. Лежали в обнимку друг с другом, завернувшись в целлофан и в ворох старых газет… в которых печатались правительственные постановления об улучшении жизни малообеспеченных слоев населения, — хмыкнул в конце рассказа Копченый и закурил вонючий самосад.

БОМЖ — ИМЯ СУЩЕСТВИТЕЛЬНОЕ
[ТРЕТИЙ БЛОК АДА]


SPAM:
«…РОВД г. Букаранска устанавливает личность мужчины, предположительно бомжа, полуразложившийся труп которого был поднят 2 июня в 10 часов утра в теплотрассе по адресу: ул. Молодежная, 7. Его приметы: на вид 40–45 лет, рост 170–175 см, худощавого телосложения, волосы длинные, светло-русые, с рыжеватым оттенком, такого же цвета борода. Был одет: брюки темно-коричневые, ветровка на голое тело, резиновые калоши. Особые приметы: на верхней челюсти справа отсутствуют третий, четвертый, пятый зубы, слева — четвертый, шестой, седьмой, восьмой зубы, на нижней челюсти справа отсутствуют с третьего по восьмой зубы, и слева с шестого по девятый…»

СУЩЕСТВУЕТ МИФ о фантастическом здоровье бомжей: мол, не страшны им ни жара, ни холод, ни простуды, ни отравления; питаются с помойки, и ничего им не делается… Конечно же, это полная чушь. И болеют, и мрут как мухи. Бомж — имя существительное. Но недолго: спросите работников любого морга, сколько ежемесячно хоронят неопознанных трупов, поднятых из теплотрассы, подобранных на улице или привезенных со свалки. Редкий бомж дотягивает до полтинника, полностью сгорая за пять-семь лет бродяжнической жизни.
…Профессор — типичный бомж-помоечник. Уникальность его личности подчеркивает оригинальная экипировка: и зимой, и летом Профессор ходит в лыжных ботинках (другой обуви у него нет), в вязаной спортивной шапочке, в заляпанном краской, явно с чужого плеча, строительном комбинезоне и неопределенного цвета замызганном армейском бушлате. «Золотая моя фуфайка», — говорит он, поглаживая прочную военную материю.
Профессор еще в брежневские времена окончил технический вуз в соседнем регионе, преподавал там же на кафедре. Был он недюжинного ума и выдающихся способностей. Руководство вуза Профессора ценило, впереди маячила готовая кандидатская, звание самого перспективного молодого сотрудника, благополучная карьера. Он женился, получил однокомнатную квартиру. А погубили Профессора диссидентские игры. КГБ предоставил руководству вуза документы, в которых говорилось, что Профессор во время своих регулярных научных командировок в Москву встречается на квартирных вечерах поэзии и музыки с тамошними диссидентами, а также с представителями иностранных посольств, в частности США и Израиля. Из столицы в провинцию Профессор привозил огромное количество запрещенной литературы: философия, религия, аудиокассеты с вражескими голосами.
Руководство вуза решило не играть с огнем и с треском выгнало Профессора с работы. Треск был приличный: в те времена увольнение, связанное с подобными обстоятельствами, означало полный крах любой карьеры. Профессор не мог устроиться на работу даже простым лаборантом — мыть пробирки. «Хорошо, что не посадили», — говорили ему по этому поводу сердобольные коллеги.
Он стал работать дворником и попивать горькую. Но слава его в институтских кругах была столь велика, что у студентов появилась традиция — в трудную минуту брать бутылку водки и ехать за помощью к Профессору. Через некоторое время даже утвердился некий культ Профессора: провинциальная молодежь стала почитать его как настоящего гуру — Учителя жизни. А это в свою очередь накладывало на Профессора определенные обязательства — совершать поступки, достойные истинно свободной личности. В конце концов случился скандал: Профессор ночью прокрался к главному памятнику Ленина и сделал возле него огромную кучу. Затем приковал себя к постаменту цепью, а утром показывал на кучу испуганным прохожим и декламировал Маяковского: «Я себя под Лениным чищу…»
И Профессора взяли. Быстренько поставили диагноз: шизофрения на почве хронического алкоголизма — и отправили в психушку до окончательного излечения. То есть практически навсегда.
Благодаря такому лечению Профессор полностью выпал из реальности. А когда его, уже в перестроечные времена, все-таки выписали, он узнал, что жена давно с ним развелась, продала квартиру и переехала неизвестно куда.
Профессор стал жить в подвале дома, где у него раньше была квартира. Из ящиков он сколотил себе лежанку, стол и стул. Копался в мусорных баках, собирал бутылки, сдавал, покупал спирт или паленку, возвращался в свое логово. Кто-то из жильцов заложил его ментам, и те после проверки в райотделе вышвырнули Профессора на улицу. Он вернулся в свой родной Букаранск и вскоре оказался в колонии Копченого.
Рассказывая мне свою историю, Профессор выцепил из вываленной очередным мусоровозом кучи мусора заплесневелый кусок копченой колбасы, полбулки черствого хлеба, гнилые огурцы и яблоки. Разложил все это тут же на газетке и приступил к завтраку. Я на помойке был еще новичок, и питаться старался где-нибудь не здесь, остатки здравого смысла и природной брезгливости пока не позволяли мне опуститься ниже определенного уровня.
— Не боишься холеру подцепить? — спросил я у него.
— Когда я голодный или на спор, могу и черта лысого съесть, — жуя, ответил Профессор. — Давай на спор… — Профессор оглянулся на мусорную кучу, — ты мне — все найденные бутылки за три ближайших дня, а я сейчас съем вон ту дохлую мышь.
— Да ну, на хер, —не поверил я Профессору.
Тогда он взял маленькую мертвую мышку, на моих глазах положил в рот, и я услышал, как хрустнули у него на зубах ее кости…
Блевал я, с небольшими перерывами, минут десять — пустой желудок сдавливало спазмом так, что перехватывало дыхание. Ну их в жопу, подумал я, профессионалом я здесь никогда не стану, лучше сидеть тихо и не выебываться.

ГДЕ-ТО В КОНЦЕ августа я встретил на городской помойке Серегу, ну, бывшего коммерческого директора, к которому когда-то мы пришли в гости с его братом, бродячим философом. Серега говорит, что полгода прожил у одного барыги, торговца паленкой и наркотой. Строил ему, вместе с бригадой таких же нищих рабов, новый загородный дом (старый сожгли не то конкуренты, не то сами нарки, не то их озлобленные родственники).
— Сейчас перекантуюсь здесь у Копченого, а потом, как похолодает, уйду со всеми в теплотрассу.
— Как в теплотрассу? — удивился я. — А как же твоя квартира?
— Тю-тю квартира, мыши съели, — отмахнулся он, обнажив в улыбке гнилые зубы. Квартиру они с женой разменяли. Сергей получил небольшую двухкомнатную, ее он обменял на малосемейку с доплатой. Доплату пропил и проел, а малосемейку потерял, связавшись с квартирными аферистами, которые кинули его, пообещав дом в деревне: напоили водкой с клофелином, отобрали все документы, вывезли за город, и выбросили в лесополосе. Он выжил, но страдал теперь колоссальными провалами в памяти и страшными головными болями, с которыми боролся известно чем — неразбавленным техническим спиртом.
Уже перебравшись на вокзал, я узнал от знакомого бомжа, что изуродованный труп Сергея нашли в Букаранске в подвале одного из многоквартирных домов. Малолетки, поймав его на улице, затащили в подвал и несколько дней отрабатывали на нем приемы каратэ. Он был еще живой, когда они отрезали ему гениталии осколком бутылки, а потом облили бензином и подожгли.

STOP-СТРОКА:
СЕГОДНЯ НАШЕЛ в привезенной куче мусора старый номер газеты «КомиссарЪ-Дейли» за 11 сентября 2001 года. Экстренный выпуск. Кто-то, видимо, возвращаясь из бани, завернул в нее рваные грязные носки и выбросил в мусорный бак. Я тупо, по слогам, пытался читать газетные строчки: «башни-близнецы», «международные террористы Усама Бен Ладен и Влад Цепеш», «месть», смерть», «третья мировая»…
Ну и что? Ничего. Газета оказалась прошлогодней.


Весь день стрелял из рогатки ворон. Сварил. Съел. Отравился. Блевал.
Было так скверно, что я пошел и выпил одним махом, не разбавляя водой, заначенный на черный день бутылёк одеколона «Тройной». Вспомнилось детство, как я пил тайком, тыря у родаков, импортный ликер «Шартрез». Этот ликер был тогда в моде у партноменклатуры: я доливал в бутылку воды, смешав ее с сахаром и с лосьоном «Огуречный» либо с одеколоном «Русский лес». Оказалось, что от «Шартреза» до «Тройного» — всего один шаг...
Через минуту в желудке опять стало скверно, зато на душе — хорошо.

Женщины у меня давно не было, да и не хотелось. Разве что в виде горячих жирных котлет, которые шипели на сковородке в моих снах.
Сколько же прошло времени, пока я жил на свалке, зарывшись в помоечное тряпье, как чумная крыса? Год или целое столетие? Бывает, вчерашний день воспринимается как прошлый год, а бывает — прошлый год как вчерашний день. Вся моя жизнь стала сплошным вчерашним днем. Настоящее, прошлое, будущее, — все спрессовалось в один брикет мусора, в центре которого — я, пустая ржавая консервная банка, на которой написано: «Маринованный ублюдок в собственном соку».

SPAM:
«…На Старом базаре г. Букаранска мужчина потрепанного вида попросил девушку-продавца показать ему пачку маргарина. Каково же было изумление всех стоящих возле продовольственной палатки, когда мужчина моментально слопал всю пачку, даже не разворачивая упаковки, да еще затеял драку с продавщицей. Задержавшим его милиционерам он сказал, что устал ночевать в подвалах: «Хочу на зону, там хоть кормят и есть где спать…»