?

Log in

Владимир Токмаков. Настоящее длится девять секунд (24) - Великая Сибирская Литература

Dec. 22nd, 2005

04:04 pm - Владимир Токмаков. Настоящее длится девять секунд (24)

Previous Entry Share Next Entry

ДУША С ПРОСРОЧЕННОЙ ДАТОЙ ХРАНЕНИЯ
[ЧЕТВЕРТЫЙ БЛОК АДА]


ВСЯКИЙ РЕБЕНОК ЗНАЕТ, где в Букаранске находится Тропа дураков. Это дорога от трамвайной остановки «Площадь Победы» до вокзала. Здесь ждут наперсточники, цыганки, проститутки, мелкие жулики всех мастей, надеющиеся вытрясти из вас, как из Буратино, золотые монеты. Первое правило Тропы дураков гласит: не останавливайся и не оборачивайся, что бы ни случилось…
Обыграть вокзальных кидал — это, как обыграть Судьбу, — давняя мечта многих. В теории это возможно: ты клюешь на призывное «последний раз покажу и домой ухожу», делаешь ставку и, если тебе, затравки ради, Судьба позволяет разок выиграть — берешь деньги и гордый уходишь. Но все время получается как-то не так, и ты неожиданно для себя делаешь еще одну ставку, и еще, и уже не можешь остановиться, пока не продуешься вчистую. Потому что ты забыл о втором правиле Тропы дураков: если ты играешь с кидалами, то знай, что у них невозможно выиграть. Иначе они не кидалы.
…В любом городе есть свои злачные места. У нас, как вы уже поняли, весь людской отстой, вся вонючая человеческая жижа собиралась на городской свалке и на железке, на железнодорожном вокзале. Здесь я себя однажды и обнаружил, сбежав из колонии Копченого (я ему здорово задолжал, и мы с ним по этому поводу крепко поругались), среди совсем уже опустившихся алкашей и бомжей. Судьба идет в своих кирзовых сапогах и давит нас как муравьев. Жизнь наша — бесконечная молитва МУРАВЬИНОМУ БОГУ, чтоб хотя бы не раздавили...
Вокзал был старый, одноэтажный, дореволюционный, унылого казенного вида. Большие круглые часы (единственное, что мне здесь нравилось) остановились лет сто назад, сразу же после постройки здания.
Серые от пыли, никогда не мытые, с целым кладбищем мушиных трупов между рам, вокзальные окна, заплеванные, с выбоинами, цементные ступеньки. По всем углам сидящие неделями на узлах, галдящие, с выводком чумазых сопливых детей, азиатские семьи, тяжелый застоявшийся воздух, воняющий немытыми телами, дешевым одеколоном, детскими обоссаными пеленками, перегаром, жратвой из буфета.
Со стен на приезжающих-отъезжающих смотрели какие-то скучные выцветшие плакаты советских времен, требующие от граждан быть бдительными, верными ленинцами, идущими по шпалам к победе коммунизма. Пугающе низкий потолок в желтых потеках, отвалившаяся кое-где штукатурка, обнажающая реечную полусгнившую сущность всего здания. На таком вокзале долго находиться невмоготу любому нормальному человеку. Хотелось поскорее купить билет и уехать отсюда подальше. И желательно одновременно на все четыре стороны.

СПАЛ Я В ПОСЛЕДНЕЕ ВРЕМЯ очень мало, сознание фиксировало все урывками, фрагментарно: мир стремительно распадался, обугливался и сгорал, как облитая кислотой ткань.
…В темном углу, у лестницы в туалет, собралась небольшая толпа зевак. Только успеваю протиснуться, как один из игроков, словно дождавшись момента, оборачивается… и протягивает стоящему рядом деревенскому парню, явно приехавшему в Букаранск на рынок за покупками, фишки-карточки обычного детского лото:
— Браток, доиграй. Опаздываю на автобус.
Вот так в одно мгновенье этот деревенских лох из разряда скучающего обывателя переходит в разряд пытающихся выебать Госпожу Удачу. «Опаздывающий» — амплуа парнишки в короткой кожаной куртке. Порой в день он «опаздывает» на автобус раз десять. Впрочем, иногда он бывает «счастливчиком» — якобы случайным прохожим, который сделал ставку и ему повезло, иногда — «человеком из толпы», подбадривающим очередного лоха…
— Выиграл — веселись, а проиграл — не сердись, — лохотронщик-крупье продолжает обувать деревенского паренька, выуживая у него все новые и новые купюры.
Есть у них и Главный, Центровой, человек в длинном зеленоватом кожаном пальто. Он, словно бог, безучастно наблюдает за всем этим безобразием и спускается с небес, вставая из-за столика уличного кафе, только в случае непредвиденных ситуаций: заблажит какой-нибудь ободранный как липка клиент, кто-то попытается затеять склоку и пр. Вот тогда Главный и выходит на сцену жизни. У него талант разводить стороны тихо, но быстро. Я стараюсь не попадаться ему на глаза. Третье правило Тропы дураков: чем меньше знаешь, тем дольше проживешь…
ЧТО ЕЩЕ МОЖНО встретить на вокзале, спросите вы? Перечисляю: туберкулез, сифилис, чесотку. Для меня вокзал — это история 16-летней проститутки Маринки Кобзевой.
Вокзальные проститутки — самая низкая каста в иерархии «жриц любви». Их неприхотливость известна всем: где, с кем и за сколько — для них дело второе, было бы чего-нибудь налито. А возрастного ценза у них нет вообще: свои прелести по бросовой цене здесь предлагают и 14-летние вокзальные «лолиты», и матроны позднебальзаковского возраста.
У меня есть курево — чем не повод для знакомства? Два дня как я уже обитал на вокзале, пытаясь выяснить здешнюю расстановку сил. Мне нужен был свой среди чужих и чужой среди своих. Местная проститутка — это, пожалуй, лучший вариант.
Маринка полукровка: полуказашка, полуруская. Мы сидим на рваном матрасе в старом раздолбанном вагоне, где-то на запасных путях, в тупике. Теперь я сплю здесь. Курим. Она в миниюбке, но мне давно безразличны женские прелести, — и ее ноги, и виднеющиеся в глубоком вырезе блузки крепкие груди. У Маринки на лице (смуглом, скуластом, азиатском) — на лбу и левой щеке — тонкие, но, видимо, глубокие белые шрамы. Она отвела рукой черные густые волосы и повернула голову так, чтобы лучше было видно, — я ошалело почесал нос: правое ухо у нее отсутствовало — совершенно гладкое место.
Проститутками на вокзале торгуют таксисты (они и водители, и охранники, и сутенеры), которые, в свою очередь, работают под крышей ментов. Выручку они делят так: двадцать процентов проститутке и по сорок — между собой.
Однажды Маринка сидела на своем рабочем месте, на лавочке на привокзальной площади, и курила, так же, как сейчас со мной. К ней подошел молодой, модно одетый и симпатичный крендель.
— Не хочешь со мной потрахаться? — вежливо спросил он.
— О’кей, — потупившись, ответила она и тут же назвала сумму.
— Без проблем, — заверил он, и показал деньги.
Он завел Маринку на соседнюю заброшенную стройку. Ударом в челюсть свалил на землю. Долго пинал, пока не выдохся. Тогда он взял обрезок ржавой металлической трубы, раздвинул Маринке ноги, прямо через трусы и колготки запихнул железяку во влагалище и минут двадцать остервенело трахал ее этой трубой, имитируя половой акт. Потом вынул из штанов член, но он у него не стоял. Матерясь, помочился на нее и заставил Маринку есть валявшееся здесь же собачье дерьмо. Она честно дрочила ему и брала в рот, но член у него так и не встал. Тогда он вконец озверел, начал снова ее пинать, сломал ребра и нос, выбил зубы, повредил правый глаз. Достал из кармана бритву, схватил, чтобы не вырывалась, Маринку за волосы, исполосовал ей лицо и отрезал правое ухо (она орала и звала на помощь), которое зачем-то унес с собой, бросив ее в бессознательном состоянии истекать кровью.
Маринка пришла в себя, кое-как доползла до стоянки такси, все рассказала таксистам. Но ни они, ни менты искать садиста и вмешиваться в эту историю не стали: светиться ради какой-то вокзальной шлюхи «стражи порядка» не собирались. Вызвали «скорую», сдали ее в больничку и забыли.
— И что дальше? — спрашиваю я, щелчком бросая бычок в надвигающиеся сумерки.
— А что дальше, — говорит она, тоже докуривая папироску, — подлечилась и опять на вокзал. Город у нас небольшой, конкуренция среди шлюх высокая. Я теперь, со своей внешностью, в основном сосу у приезжих, это я хорошо научилась делать. Если есть деньги — давай у тебя отсосу как полагается, а?
Денег у меня не было, да и желания, если честно, тоже.

ТО, ЧТО ВЕСЬ вокзальный сброд — бомжи, лохотронщики всех мастей, воришки-беспризорники, проститутки и малолетние сосалки обоих полов (мальчиков становится больше), ходят под крышей ментов и таксистов, я узнал быстро. Сами таксёры вокзальных шлюх трахать брезгуют. Но поиздеваться, заставить смеха ради сношаться с ментовской овчаркой или устроить бомжарскую свадьбу, когда, например, два бомжа (если у них еще стоит) прилюдно трахают в общественном туалете одну проститутку, очень даже любят.
Как-то одна вокзальная блядь после таких бесконечных оргий взяла да и родила, а ребенка бросила в очко туалета. Об этом прознали местные журналисты. Разгоревшийся скандал кое-как удалось потушить. После этого случая, если у бомжихи начинало подозрительно расти брюхо, таксисты делали так называемый военно-полевой аборт (или аборт на ходу): двое держат, а третий со всей силы пинает ей по животу. Больше никто из бомжих и проституток детей не рожал. Никогда.
…ВАМ НАДО БЫЛО ВЧЕРА прийти сюда часов в девять вечера. Цирк. Короче, один мужик решил расстаться с жизнью.
Я стоял, как обычно у игральных автоматов. Там у меня теперь место. А мужик ходит туда-сюда. Бормочет: «Я не виноват, я не виноват…» Ну, ходит и ходит. Мне-то что… А минут через пять вижу — в буфет бежит наряд и какой-то парень в гражданке, наверное, опер местный.
Подхожу со всеми. Тот, который бормотал, уже стоит в одних трусах — одежду снял и рядом бросил. В руке у него скальпель чуть больше зубочистки. Он его прижал к пузу и орет: «Не подходи! Я умру! Я плохой отец…» А мне, бля, смешно. Таким оружием только в ухе ковыряться. Ну вот. Менты не подходят. Слушают, торгуются, водки ему налили стакан. Выпил. А публику эта фигня уже достала. Нервный пенсионер какой-то кричит: «Я щас подойду и в лоб дам, чтоб успокоился!»
Ну и точно, получил мужик в конце концов. Тот опер в гражданке протянул ему сигарету, а другой тут же — стакан с водкой. Жадность фраера и сгубила: обе ручонки протянул, забыл про скальпель — а ему кулаком, прям не выпуская стакана, — в ухо, тресь! Скрутили придурка и увели.

Я ПЕРИОДИЧЕСКИ пасусь у игральных автоматов: здесь часто роняют на пол мелочь или забывают забрать монеты из окошка возврата.
Игральные автоматы на вокзале — это отдельная тема. Сколько заслуженных репутаций погубили эти однорукие бандиты. Ночи напролет просаживают здесь деньги вокзальные завсегдатаи: таксисты, мелкие жулики, киоскёры. Где-то раздается звон победы: в железное корыто начинают сыпаться двухрублевые монеты. Счастливчик, лицо явно кавказской национальности, подставляет ладони. Сбежавшимся на звон зевакам кажется, что двухрублевки сыплются нескончаемым потоком. Но вот победитель пересчитал выигрыш и в отчаянии пинает автомат: «Вай, вай, сегодня тыщу проиграл, а выиграл двести рублей!» Еще через полчаса он скармливает однорукому бандиту и этот выигрыш. Затем в отчаянии снова идет занимать деньги у знакомых вокзальных торговцев в надежде все-таки сорвать главный выигрыш — свое маленькое бессмертие, ценой в две-три тыщи.
…БАЛЕРИНА — БЫВШАЯ городская проститутка, а теперь просто бомжиха, доживающая свой век на букаранском вокзале. Она стара и уродлива, и позариться на ее дряблые прелести может только извращенец. Она любит гнать телеги о том, что в молодости действительно была балериной, звездой Новосибирской балетной школы. В доказательство Балерина, несмотря на свои шестьдесят с лишним лет, за бутылку пива легко садится на шпагат.
Но сегодня с ней, при всем честном народе, случилась оказия. Сесть-то она на шпагат села, а вот встать — никак. Все ржут, мол, найдется и на старуху проруха. А ей-то не до смеха — наверняка, действительно, порвала себе что-нибудь, если еще что-то там у нее можно порвать. Пришлось дежурной по вокзалу, матерясь, вызывать «скорую».
— М-да, — грустно и устало сказал врач, когда они пытались поднять ее с пола. — Годы, бабушка, берут свое, пора вам заканчивать с балетной карьерой.
Боюсь, что нам всем пора заканчивать, подумал я. И был недалек от истины.
Я ЗНАЮ ТОЧНО, вокзал города Б. — заколдованное место, ведьмин круг. На самом деле с него нельзя уехать: сядешь в поезд, уснешь, счастливый, на своей верхней или нижней полке, а проснешься опять на жестком вокзальном сиденье, с головой, тяжелой от паленки, без курева, документов и без копейки в кармане. По крайней мере со мной это случалось тысячу раз за последние несколько дней, — в одном и том же мутном, тошнотворном и мучительно безысходном сне…

…РАЗМАЗЫВАЯ ПО ГРЯЗНОМУ, отекшему от паленки, давно не бритому лицу слезы и сопли, я врал кому-то из отъезжающих, что у меня украли вещи и документы, клянчил плаксиво, просил у каких-то колхозников одолжить мне хотя бы червончик.
В конце концов ранним вечером, поздней весной, местные менты выловили меня в зале ожидания, вывели на улицу и за какими-то контейнерами отдубасили резиновыми демократизаторами и кирзовыми ботинками на шнурках.
Один из них, совсем еще молодой безусый ментяра, наклонился надо мной, лежавшим в грязи, и, саданув дубинкой по пояснице, пригрозил, что следующий раз упекут в бомжатник, где я сдохну от голода, вшей и туберкулеза. Было ясно, что я попался им под горячую руку; видимо, в городе объявили очередной месячник борьбы с беспризорниками и бомжами.
…Кое-как поднявшись, я доковылял до неосвещенной лестницы и сел на холодную каменную ступеньку. Где-то залаяла собака, ей ответила другая. Я молчал. Распухшие губы запеклись. Саднил разбитый нос и локти. Суки легавые! От боли в паху тошнило и перехватывало дыхание. Тут как-то на днях на вокзале нашли одного бомжа с девятью ножевыми ранениями в спину. Какое жестокое самоубийство! — удивлялась потом работники прокуратуры.
Жизнь — это полное дерьмо, а потом, говорят, еще и умираешь, — любил мрачно повторять перед строем большой армейский дрочила, вечно пьяный старшина медроты прапорщик Асмадеев по кличке Прыг-Скок. Возомнит себя человек пупом земли, а потом вдруг выясняется, что он всего лишь грязный катышек между пальцами какого-то огромного организма; пришел этот организм домой, жена заставила его вымыть ноги, и все, наш катышек слили в канализацию и даже не заметили.
Размышляя так, я не прекращал шарить трясущимися руками по карманам грязного пиджака в поисках курева. Такового не оказалось, однако обнаружилась какая-то скомканная бумажка.
Я вытащил. Ха! «Письмо счастья»! Сколько лет, сколько зим!.. Заглянул внутрь потертого разорванного конверта — там, кроме самого письма, лежала мятая, рваная купюра. Опаньки! Все-таки у кого-то выпросил, сунул в конверт и забыл. Я мог рассчитывать на сто граммов паленки в привокзальном буфете, который работал круглосуточно. Паленку наливали под видом водки «После баньки», с красномордым юмористом Михаилом Евдокимовым на этикетке, и стоила она, соответственно, в два раза дешевле, чем обычная. Да и название мне подходило: истопили мне сегодня менты баньку по-черному, век не забуду…
Поднявшись со ступенек, прихрамывая и держась за ушибленный пах, пошел на деревянных ногах к источнику моего вдохновения.
Буфетчица Вера (термоядерный коктейль «Кровавая Вера», как все ее здесь звали), жирная, с двойным подбородком тетка, с золотыми коронками на передних зубах и с короткими толстыми сосисками пальцев, брезгливо отворачиваясь от моей побитой морды и морща нос от бомжарского запаха, все-таки налила в пластиковый стаканчик (я вынул его из урны) заветные сто граммов.
— А есть у вас, Верочка, майонез Стравинского? — пытался я острить.
— Чево? Я те щас…
— Нету? Ну что ж, придется так, без закуски, — шумно, как горячий чай, я отхлебнул разбитыми губами половину и чуть не стравил обратно.
Верочка уже разинула было хлебало, чтобы наорать и выгнать меня вон, но я справился с приступом тошноты. За твое здоровье, Верочка! — сказал я, и допив порцию до дна, похромал на воздух.
На небе — сушеная, как вобла, луна и две горсти пожилых звезд. Полнолуние. Да, сегодня, оказывается, полнолуние. Дышу глубоко и со свистом разбитым носом. Спустя несколько минут голова с трудом прояснилась. Отбитая грудина болела, но дышать все равно стало легче. Еще бы закурить, подумал я, и опять пошарил в карманах.
Курева я так и не обнаружил, зато наткнулся во внутреннем кармане пиджака на одну очень важную и полезную в хозяйстве вещь — и сразу же все ВСПОМНИЛ. Вспомнил, что я ОБЯЗАТЕЛЬНО должен был сегодня сделать.